Воскресенье, 20.08.2017, 05:12
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Август 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 7532
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Сайт Александра Лагуновского

Александр Исаевич Солженицын

Александр Исаевич Солженицын

(1918  -  2008)



ПЛАН

1. Биографические сведения.
2. «Один день Ивана Денисовича»: лагерь глазами мужика.
3. «Архипелаг ГУЛАГ»: суровая правда советского концентрационного мира.
4. Роман–хроника «Красное колесо»: невостребованная обществом правда о русской революции.



ЛИТЕРАТУРА:



1. Геллер М. Концентрационный мир и советская литература. Лондон, 1974. – С. 299–317.
2. Лейдерман Н.Л.,  Липовецкий М.Н. Современная русская литература: 1950–1990–е годы: Учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений: В 2 т. – Т.1.   М., 2003 г.  С. 260–315.
3. Нива Жорж. Солженицын.  М., 1993.
4. Русская литература ХХ века: Учеб. пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений: В 2 т. – Т.1. / Л.П.Кременцов, Л.Ф.Флексеева и др.; Под ред. Л.П.Кременцова.  М., 2003.   С. 111–121.
5. Чалмаев В. Александр Солженицын: Жизнь и творчество.  М., 1994.






В начале 1980–х годов американский президент Рейган пригласил на завтрак наиболее видных советских диссидентов, проживающих на Западе. Из всех, кто был приглашен, отказался один Солженицын, заявив, что он не диссидент, а русский писатель, которому не с руки беседовать с главой государства, чьи генералы всерьез разрабатывают идею избирательного уничтожения русского народа посредством ядерных ударов.

Краткая биография Солженицына такова: он появился на свет 11 декабря 1918 года в Кисловодске.
Отца своего, офицера царской армии Исаакия Солженицына, будущий писатель не увидел: отец погиб при загадочных обстоятельствах за полгода до рождения сына. Мать – Таисия Захаровна Щербак, дочь крупного землевладельца на Кубани. Именно она, человек образованный, знавшая несколько иностранных языков, стала главным воспитателем будущего писателя. Прежде всего, мать не позволила угаснуть в ребенке памяти об отце, о прошлом казачьего рода Солженицыных.
Учился Солженицын всегда очень охотно, прилежно, был круглым отличником. Обладал уникальной памятью.
Соученики его по школе вспоминали, что это был живой, очень подвижный мальчик, хорошо начитанный, с самых ранних лет приученный к самостоятельному труду. Умел дружить, держать слово, никогда не отказывал в помощи.
После успешного окончания школы Солженицын поступил на физико–математическое отделение Ростовского университета, в стенах которого провел годы с 1936 по 1941.
В октябре 1941 года, будучи мобилизованным в армию, попал в гужетранспортный батальон. В феврале 1942 года его направили в 3–е Ленинградское артиллерийское училище в Костроме. С конца 1942 года Солженицын со своей «звукобатареей» (выявляющей вражескую артиллерию) начал боевой путь, который прошел до Восточной Пруссии.
В 1943 году после взятия Орла Солженицын был награжден орденом Отечественной войны II степени, в 1944 году после взятия Бобруйска – орденом Боевого Красного Знамени.
Война стала периодом стремительного избавления Солженицына от социалистических миражей и фантомов. Именно в военные годы он задумал написать книгу с новой оценкой произошедших в 1917 г в России революционных преобразований. Об этом свидетельствовали его письма к другу Николаю Виткевичу. Солженицын был слишком откровенен в этих письмах, и в 1945 году его арестовали и приговорили к восьми годам заключения.
Маршрут тюремных и лагерных скитаний капитана Солженицына следующий: в 1945 году – лагерь на Калужской заставе, с лета 1946 до лета 1947 – спецтюрьма в городе Рыбинске, затем – Марфинская «шарашка» (то есть специнститут в северном пригороде Москвы), с 1949 года – лагерные работы в Экибастузе. Если учесть, что в Марфинской шарашке (она изображена в романе «В круге первом») писатель мог много читать, беседовать с весьма оригинальными людьми, то лагерный маршрут Солженицына был, видимо, менее «крутой», чем, скажем, маршруты «погружений во тьму» В.Шаламова, пролегшие через ледяные пустыни Колымы, чем «крутые маршруты» и двухгодичное пребывание в одиночной камере Е.Гинзбург.
В феврале 1953 г Солженицын был освобожден из лагеря, стал «вечным ссыльнопоселенцем».
В 1955 году Солженицыну было разрешено въехать в Ташкент для лечения в онкологической лечебнице. Собственно операцию – по поводу семиномы – ему сделали еще в лагере, а в Ташкенте Солженицыну облучали рентгеновскими лучами брюшную полость (эпизод пребывания в онкологическом диспансере освещен в повести «Раковый корпус», 1968 г.).
Был период, когда врачи заявили, что их пациенту осталось жить не более трех недель. «Это был страшный момент моей жизни: смерть на пороге избавления… Однако я не умер (при моей безнадежно запущенной острозлокачественной опухоли это было Божье чудо, я никак иначе не понимал. Вся возвращенная мне жизнь с тех пор – не моя в полном смысле, она имеет вложенную цель»).
После реабилитации в 1957 году писатель некоторое время работал в Мезиновской школе во Владимирской области (здесь он жил в деревне Мильцево в избе у Матрены Васильевны Захаровой, ставшей прототипом героини рассказа «Матренин двор». В том же 1957 году писатель переехал в Рязань, где прожил до 1969 года.
В 1962 году был опубликован рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича», который принес автору всемирную известность. Но отношения с властью складывались непросто, и после 1965 года Солженицына в СССР уже не печатали. В 1970 году ему была присуждена Нобелевская премия. В 1974 году после появления первого тома «Архипелага ГУЛАГ» Солженицын был обвинен в измене родине и выслан за границу. До 1976 года жил в Цюрихе, затем перебрался в американский штат Вермонт, природою напоминавший среднюю полосу России.
Первый брак Солженицына был неудачный, второй – на редкость счастливый. У писателя трое сыновей – Ермолай, Игнат и Степан.
В 1994 году Солженицын вернулся в Россию. Его творческий путь – и особенно в жанре публицистики – продолжается. 11 декабря 1988 года Солженицыну исполнилось 80 лет. Это событие отмечалось, но недостаточно широко. Как мне представляется, сегодняшняя Россия не в состоянии в должной мере оценить вклад Солженицына в отечественную культуру. («Большое видится на расстояньи»).
Отношения художника с властью, как и всегда, складываются непросто. Передачи, которые Солженицын вел на российском телевидении, были запрещены, а от ордена, которым его решил наградить Ельцин в честь 80–летия, Солженицын демонстративно отказался.
Произведением, которое принесло Солженицыну известность, стал рассказ (повесть) «Один день Ивана Денисовича». Именно с разговора об этом произведении мы и начнем анализ творчества писателя.
Задуман этот рассказ был автором в 1950 году. Осуществлен в 1959 году сперва как «Щ–854 (один день одного зека)». Осенью 1961 года отдан в журнал «Новый мир». Решение о напечатании рассказа было принято на Политбюро ЦК КПСС в октябре 1962 года под личным давлением Хрущева.
Образ Ивана Денисовича сложился из солдата Шухова, воевавшего с автором в советско–германскую войну (и никогда не сидевшего), общего опыта узников и личного опыта автора в Особом лагере каменщиком. Остальные лица – все из лагерной жизни, с их подлинными биографиями.
Следует сказать, что «Один день…» не был первым произведением Солженицына о лагерях. До этого рассказа были написаны пьеса «Олень и шалашовка» и роман «В круге первом». По не зависящим от автора обстоятельствам именно рассказу «Один день Ивана Денисовича» суждено было ввести в русскую литературу запретную ранее тему.
О замысле рассказа Солженицын говорил следующее: «Я в 1950 году, в какой–то долгий лагерный зимний день таскал носилки с напарником и думал: как описать всю нашу лагерную жизнь? По сути дела, достаточно описать всего один день в подробностях, и день самого простого работяги, и тут отразится вся наша жизнь. И даже не надо нагнетать каких–то ужасов, не надо, чтоб это был какой–то особенный день, а – рядовой, вот тот самый день, из которого складывается жизнь». И действительно, в этом произведении писатель не рисует ужасов, озлобленности, не изображает судеб людей, поставленных на карту случайности, на игральную карту блатарей. В рассказе есть даже ситуация – возвращение колонны с объекта, – когда зеки и конвоиры как бы заодно.
День, описанный в произведении, складывается для Ивана Денисовича на редкость «удачно»: хотя он замешкался на подъеме, но в карцер посажен не был; бригаду не выгнали в чистое поле на мороз от самих себя проволоку натягивать; в обед удалось «закосить» кашу; бригадир хорошо закрыл процентовку, следовательно, следующие пять дней все бригадники будут «сытыми»; нашел кусок ножовки, забыл про нее, но на «шмоне» не попался; подработал вечером на Цезаря, потом табачку купил; и не заболел, перемогся. «Удачный» день простого советского зека Шухова Ивана Денисовича.
Почему автор показал нам «счастливый» лагерный день? Думается, потому, что будничный, статичный рассказ о лагерной жизни, по замыслу автора, должен был оказаться не менее потрясающим, чем возможное нагнетание страхов, мук, криков о терроре. Читателя должно было ужаснуть обычное, то, что не считалось катастрофой гуманизма. Солженицын, не ища потрясающего сюжета, рассказал о лагере как о чем–то давно и прочно существующем, совсем не чрезвычайном, имеющем свой регламент, будничный свод правил выживания, свой фольклор, свою лагерную «мораль» и устоявшуюся дисциплину. Расчет автора оправдался: будничность трагедии, изображенная в «Одном дне…», поразила читателя более всего.
Неожиданность первого опубликованного произведения Солженицына была связана, однако, не только с темой, но и с выбором героя. Солженицын ввел в русскую литературу совершенно не свойственного для нее героя. Характерной чертой современной Солженицыну литературы была ее антидемократичность. В книгах о войне героем становился офицер, в книгах о строительстве – инженер, в книгах о колхозах – секретарь райкома или, на худой конец, председатель колхоза. И даже в первых произведениях Солженицына на лагерную тему главным героем тоже был интеллигент.
А в «Одном дне….» впервые главным действующим лицом становится простой мужик, рядовой колхозник, солдат, осужденный за то, что по вине своих командиров на два дня попал в плен к немцам.
Сам писатель так объяснил свой выбор: «Выбирая героя лагерной повести, я взял работягу, не мог взять никого другого, ибо только ему видны истинные соотношения лагеря». Солженицын отнюдь не идеализирует своего героя. Еще Нержин, главный  герой романа «В круге…», скажет о таких, как Иван Денисович: «Они (мужики) не стойче его (Нержина) переносили голод и жажду. Не тверже духом были перед каменной стеной десятилетнего срока… Зато были они слепей и доверчивей к стукачам. Были падче на грубые обманы начальства… А еще они были много жадней к мелким благам: дополнительной прокислой стограммовой пшенной бабке, уродливым брюкам, лишь бы чуть поновей и попестрей. В большинстве им не хватало той точки зрения, которая становится дороже самой жизни». Но Солженицын берет в герои именно Шухова – во–первых, потому, что он представляет собой ту «Россию безъязыкую», рассказать о которой считает своим долгом писатель, и, во–вторых, потому, что, по убеждению Солженицына, именно Шуховы несли на своих плечах главную тяжесть всех лагерных работ.
Лагерь, таким образом, в «Одном дне….» показан глазами мужика. Совершенно очевидно, что если бы он был показан глазами Буйновского, Цезаря или Тюрина, то выглядел бы по–другому.

В этом своем произведении Солженицын отстаивает ту точку зрения, согласно которой даже в самых нечеловеческих условиях человек может сохранить свою душу живой. Что же спасает человека в этой бесчеловечной жизни?
Во–первых, причастность к сообществу людей. В рассказе это бригада, аналог семьи в вольной жизни. В роли отца выступает бригадир, авторитет которого держится на справедливости, человечности и еде. «Бригадир в лагере – это все: хороший бригадир тебе жизнь вторую даст, плохой бригадир в деревянный бушлат загонит… грудь стальная у бригадира. Зато шевельнет бровью или пальцем покажет – беги, делай».
Второе, что, по мысли Солженицына, спасает человека от падения – это труд. В рассказе есть эпизод, когда зеки с настоящим увлечением кладут стену. Этот эпизод – своеобразная «симфония труда». Иван Денисович до того увлекается работой, что работает даже дольше положенного времени. Иван Денисович знает, что его работа приносит премии начальству, тем людям, которые издеваются над заключенными, но работать плохо все равно не может. Такой это человек.
Солженицын показывает, что выжить в лагере можно только одним способом: надо «забыть» о том, что сам лагерь – это катастрофа, это провал. Герой Солженицына верит в конечное торжество справедливости, надеется на ее воплощение. Им движет необъяснимая любовь к самой жизни. «Сейчас ни на что Шухов не в обиде: ни что срок долгий, ни что воскресенья опять не будет. Сейчас он думает: переживем! Переживем все, Бог даст – кончится!»
Говоря о рассказе «Один день Ивана Денисовича», следует также отметить, что современного Солженицыну читателя поразили не только новизна в освещении лагерной темы, но и язык произведения. Русская проза 60–х годов не знала такого сложного сплетения речевых пластов, какой предстал в произведении Солженицына: от лагерно–блатной лексики («опер», «падло», «стучать», «придурки», «шмон») до просторечных словоупотреблений «загнуть» (то есть сказать неправдоподобное), «вкалывать», «матернуть» и речений из словаря В.Даля («поменело», «закалелый» и т.п.). Рассказ Солженицына в плане возрождения сказа (сказ – это чрезвычайно выразительная форма повествования, помогающая передать достоверность, подлинность изображаемого. В сказе на первый план выдвигаются те элементы языка, фразеологии, которые на фоне канонизированной гладкой литературной речи выглядят «неправильными». Но это разрушает безликую, трафаретную речь, позволяет соединить народное слово с реальной фигурой колоритного народного героя), в искусстве сказывания предварял будущие успехи «деревенской» прозы. В частности – искусство сказа В.П.Астафьева в «Последнем поклоне» и «Царь–рыбе».

После публикации «Одного дня…» в «Новом мире» Солженицыну хлынул целый поток писем от бывших узников советских концентрационных лагерей. Эти письма позволили Солженицыну приступить к осуществлению задуманного еще в 1958 году обобщающего произведения о лагерном мире, для написания которого одного личного опыта автора и его друзей явно недоставало. Солженицыным был отобран опыт 227 свидетелей, со многими из которых писатель встречался и беседовал лично. Завершена работа над «Архипелагом ГУЛАГ» была зимой 67/68 гг.
Сперва предполагалось отложить печатание «Архипелага» до 1975 года. Однако в августе 1973 года о существовании этого произведения стало известно КГБ. Женщина, выдавшая тайну существования «Архипелага ГУЛАГ», немного спустя была найдена повешенной в своей комнате при невыясненных обстоятельствах. Солженицын заподозрил в причастности к этой смерти советские спецслужбы. И дал команду к публикации произведения, которая предварялась словами: «Со стеснением в сердце я годами воздерживался от печатания этой уже готовой книги: долг перед живыми перевешивал долг перед умершими. Но теперь… мне ничего не остается, как немедленно публиковать ее».

Жанр своего произведения А.Солженицын определил как «опыт художественного исследования». Определение это очень точно излагает огромную задачу, поставленную себе писателем: художественное исследование лагеря, как феномена, определяющего характер государства, исследование лагерной цивилизации и человека – готовящегося прийти в лагерь и живущего в лагере. В «Архипелаге ГУЛАГ» автор также пытается ответить на вопрос, как происходило растление народа, зачем оно было нужно государству и одновременно показывает возможные пути духовного возрождения.
«Архипелаг ГУЛАГ» состоит из трех томов. Образно их содержание можно представить как падение (I том) – жизнь на дне (II том) – воскресение из мертвых (III том).
В первом томе две части: «Тюремная промышленность» и «Вечное движение». Здесь представлено долгое и мучительное скольжение страны по наклонной кривой террора.
Во втором томе тоже две части: третья «Истребительно–трудовые» и четвертая «Душа и колючая проволока». Из них часть об истребительных лагерях – самая длинная в книге (22 главы) и самая угнетающе–безысходная.
Сверхзадачу лагерей Солженицын определяет так: истреблять через непосильный труд. Он сравнивает труд советских заключенных с трудом строителей египетских пирамид и находит, что рабам в Египте было легче: «ведь пирамиды строились с привлечением современной им техники! А у нас была техника – на сорок веков назад!» Сравнивает с трудом русских крепостных крестьян. И находит, что, хотя имеется сходство, различий больше, и «все различия к выгоде крепостного права». Сравнивает, наконец, писатель царскую каторгу и советские истребительно–трудовые. И тоже все различия – к невыгоде Архипелага. Он пишет: «На Акатуйской лютой каторге рабочие уроки были легко выполнимы для всех…  Их летний рабочий день составлял с ходьбою вместе – 8 часов, с октября – 7, а зимой – только 6…»
Лагерная система принудительного труда, как показывает Солженицын, покоилась на использовании голода как главного стимула. Второй рычаг давления на человека – бригада. Норма выработки давалась не на одного человека, а на всю бригаду. В зависимости от выполнения нормы лагерь кормил не отдельного зека, а всех членов бригады. Тем самым бригада становилась тем двигателем, который вынуждал всех отдавать рабовладельцам последние силы.
«О, без бригады еще пережить лагерь можно! Без бригады ты – личность, ты сам избираешь линию поведения. Без бригады ты можешь хоть умереть гордо – в бригаде и умереть тебе дадут только подло, только на брюхе».
Проблеск надежды впервые появляется в начале третьего тома, в истории «особых политических лагерей» (часть пятая «Каторга»). Попадающие на Архипелаг после войны вдруг явственно начинают ощущать воздух свободы – не внешней, до которой путь крайне далек, но неотъемлемой и побудительной внутренней воли. Провозвестником ее служит безмолвная русская старуха, встреченная писателем на тихой станции Торбеево, когда их вагон ненадолго замер у перрона: «Крестьянка старая остановилась против нашего окна со спущенной рамой и через решетку окна и через внутреннюю решетку долго, неподвижно смотрела на нас, тесно сжатых на верхней полке. Она смотрела тем извечным взглядом, каким на «несчастненьких» всегда смотрел наш народ. По щекам ее стекали редкие слезы. «Нельзя смотреть, мамаша», – негрубо сказал ей конвоир. Она даже головой не повела. А рядом с ней стояла девочка лет десяти с белыми ленточками в косичках. Та смотрела очень строго, даже скорбно не по летам, широко–широко открыв и не мигая глазенками. Так смотрела, что, думаю, засняла нас навек. Поезд мягко тронулся – старуха подняла черные персты и истово, неторопливо перекрестила нас».
Внутреннее освобождение влечет за собой и внешнее. Сперва в лагере отбирают власть у блатных; фронтовые офицеры возглавляют отчаянные попытки бежать; наступают тяжелые времена для предателей–стукачей. Наконец, восстает весь лагерь, начиная от забастовки в Экибастузе в 1951–1952 гг., и заканчивая восстанием в 1954–м, уже после смерти Сталина, в Кенгире (главы «Когда в зоне пылает земля», «Цепи рвем на ощупь», «Сорок дней Кенгира»).

В «Архипелаге ГУЛАГ» можно выделить три сюжетных линии. Первая – это изображение постепенного, но неуклонного сползания страны к массовому беззаконию. Писатель ведет начало со слов Ленина, провозгласившего в январе 1918 года о необходимости очищения «земли российской от всяких вредных насекомых». Самым действенным средством очистки был массовый, всеохватывающий террор. «Очищение России происходило постепенно: один вид «насекомых» за другим, один поток за другим гнали «по сточным трубам тюремной канализации». Но пока уничтожали одних – другие, убежденные, что их это не коснется, молчали. Понадобилось всего двадцать лет, пишет Солженицын, чтобы в стране окончательно восторжествовало беззаконие и было завершено растление страны – и тогда островки ГУЛАГа слились в Архипелаг.
Вторая сюжетная линия произведения – показ форм и средств, используемых государством при формировании «нового» советского человека, потенциального узника ГУЛАГа и будущего заключенного. Чтобы заставить людей молчаливо сносить произвол, им надо было внушить чувство страха. С годами страх становится главным стимулом поведения человека. Но напугать людей, вынудить их согласиться с арестом всех вокруг было мало. Следующим этапом на пути к созданию «нового» человека было, по выражению Солженицына, «всенародное участие в канализации». На этом этапе пассивное согласие на террор было уже недостаточным, требовалось его активное одобрение: «те, кто своими телами еще не грохнулись в канализационные люки, кого еще не понесли трубы на Архипелаг – те должны ходить поверху со знаменами, славить суды и радоваться судебным расправам». Солженицын отмечает важнейший феномен советского общества: взаимосвязь между палачом и жертвой. Сегодняшний палач завтра становился жертвой, а вчерашняя жертва готова была по первому слову превратиться в палача. Возникновению этой взаимосвязи, поощряемому властью как важнейшее средство растления души, способствовали всеобщая невиновность и всеобщий страх.
Соучастие – пассивное или активное – в преступлениях ломало души. После ареста одним из средств, применявшихся для получения ложных показаний, для согласия сотрудничать с палачами, была пытка. Глава, посвященная пыткам, кажется переписанной из «Руководства инквизитора», изданного в XVI веке. Третьей причиной признания невинных людей в несовершенных преступлениях является, по мнению писателя, является отсутствие у них «нравственной опоры», необходимой для сопротивления злу. Итог, подведенный писателем, следующий: «Не хватало нам свободолюбия. А еще прежде того – осознания истинного положения. Мы истратились в одной безудержной вспышке семнадцатого года, а потом спешили покориться, с удовольствием покорялись».
Третья  сюжетная линия «Архипелага ГУЛАГ» – судьба его автора. В этом произведении он выступает под своим именем, с предельной откровенностью рассказывает о себе. Он тоже – сын своей страны. И он вырос в атмосфере «всенародного одобрения судебных расправ над «врагами», и он вдыхал воздух революционных лозунгов и мифов. Упрекая миллионы в молчании, в покорности, он не щадит и себя. И он молчал, хотя имел много раз возможность кричать. И он в тюрьме уже, продолжал пламенно защищать марксизм, убежденный, что Сталин «исказил» Ленина.
В истории Архипелага писателя больше всего потрясает судьба нескольких миллионов русских военнопленных, ровесников Солженицына, объявленных «изменниками родины» и брошенных в советские лагеря. В судьбе русских пленных раскрылась Солженицыну до конца бесчеловечность, жестокость и неблагодарность советского государства.
Писатель обращается к истории своей страны: «Сколько войн вела Россия… и много ли изменников знали во всех тех войнах?.. Но вот при справедливейшем в мире строе наступила справедливейшая война – и вдруг миллионы изменников из самого народа. Как это понять? Чем объяснить?.. А может быть дело все–таки в государственном строе?» Для Солженицына ответ очевиден: миллионы бывших пленных были брошены в лагеря с тем, чтобы сохранить, нарушенную войной, изоляцию страны от остального мира: «Всех этих пленников… посадили, чтобы они не вспоминали Европу среди своих односельчан. Чего не видишь, тем не бредишь…»
        Духовное освобождение приходит к Солженицыну в тюрьме: в мучениях, в страдании человеческий дух проходит испытание и, выдержав его, укрепляется, очищается, освобождается. Вывод писателя можно сформулировать так: в принципиально неморальном обществе, возникшем в результате нарушения нормального хода истории, только страдание позволяет возвыситься духовно, понять невозможность жить без морали.
Таким образом, «Архипелаг ГУЛАГ» – это книга о духовном прозрении, о возможности остаться человеком на дне ада, но, прежде всего, – это памятник миллионам заключенных, погибших в советских лагерях, прошедших через них, сломленных или выдержавших.

Итоговым, но пока невостребованным обществом, произведением Солженицына является десятитомная эпопея «Красное колесо», которая выросла за время ее создания с 1969 года в глубокомысленный трагический роман–хронику с совершенно уникальным образом автора–повествователя, с непрерывным передвижением вымышленных и подлинных героев.
«Красное колесо» – это тщательнейшая летопись Февраля, бесповоротного распада России, преддверия большевизма, кровавой гражданской войны. Солженицын показывает, с чего все начиналось: с измен, предательства, торжества улицы, обольщений трескучей фразеологией демагогов… С этой петроградской улицы и начало катиться символическое «красное колесо» террора, люмпенизации великой страны, когда было «все поругано, предано, продано» (А.А.Ахматова).
При изображении революционеров в «Красном колесе» главенствует принцип сгущения иронической мысли, сарказма.