Суббота, 24.06.2017, 18:33
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июнь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 7532
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Сайт Александра Лагуновского

Борис Леонидович Пастернак. Лекция I

Борис Леонидович Пастернак. Лекция I

 (1890–1960)

Вся земля была его наследством,
А он ее со всеми разделил.
                                                                                       А.А. Ахматова

                                  ЛИТЕРАТУРА

1. Акимов В.М. От Блока до Солженицына. М., 1994.
2. Альфонсов В. Поэзия Бориса Пастернака. Л., 1989.
3. Голубков М. Русская литература ХХ века. После раскола. М., 2001.
4. «Доктор Живаго» Бориса Пастернака: Сб. М., 1990.
5. История русской литературы ХХ века (20–90–е годы). М., МГУ, 1998.
6. Лейдерман, Липовецкий. Современная русская литература в 2 частях. М., 2003.
7. Мусатов В.В. История русской литературы ХХ в. (советский период). М., 2001.
8. Русская литература ХХ века/под ред проф. Мищенчука. Мн., 2004.
9. Русская литература ХХ века в 2 частях/под ред. проф. Кременцова. М., 2003.


                                       ЛЕКЦИЯ I.

                      БИОГРАФИЯ И МИРОВОСПРИЯТИЕ Б.ПАСТЕРНАКА


                                        ПЛАН

1. Истоки оптимистического мироощущения.
2. Путь от музыки и философии к художественному творчеству.
3. Б.Пастернак в 20–е и 30–е годы.
4. Б.Пастернак в 40–е и 50–е годы.



Известный эмигрантский русский писатель С.Довлатов как–то сказал: есть высший класс в литературе – это сочинительство: создание новых, собственных миров и героев. И есть еще класс как бы попроще, пониже сортом – описательство, рассказывание – того, что было в жизни. Себя С.Довлатов относил к последним. А вот писатель, о котором пойдет разговор, принадлежит к первым. В своих стихах, прозе он создал свой собственный неповторимый художественный мир. Отличительной чертой этого художественного мира является идея приятия мира, благоговения перед жизнью.


                      «ТОТ УДАР – ИСТОК ВСЕГО»

На протяжении всего творческого пути Б.Пастернак настойчиво полемизировал с романтизмом, видя в романтизме «целое мировосприятие» – «понимание жизни как жизни поэта». В «Охранной грамоте» Пастернак писал о сознательной ломке своей поэтической манеры в самом начале творчества, – он, по его словам, отказался от романтического самовыражения, дабы избежать сходства с поразившим его В.Маяковским. Свой творческий метод (реалистический) Б.Пастернак противопоставил романтическому методу, которому присуще стремление расколоть мир на две враждебные половины (быт и бытие). Пастернака, в отличие от романтиков, влечет не разрыв, а связь, не противопоставление, а соединение. Если для романтика окружающая действительность всегда несовершенна и ничего, кроме страданий, не может принести человеку, то, по Пастернаку, окружающий мир лечит человека:
                      На свете нет тоски такой,
                      Которой снег бы не вылечивал.
Б.Пастернак в целом светел, как и А.С.Пушкин. Он редко выносит трагическую мысль о мире на поверхность своих стихов. Лирический герой Б.Пастернака исполнен доверия к жизни, ее безусловным началам. Этим доверием преодолевается космическое одиночество человека и страх смерти.
Чем же обусловлено оптимистическое мировосприятие Б.Пастернака?
В своем позднем автобиографическом произведении «Люди и положения» Б.Пастернак написал, он уже с детства «верил в существование высшего героического мира, которому надо служить восхищенно, хотя он приносит страдания». Б.Пастернак рос в необыкновенной семье. С ранних лет его  окружал мир искусства, творчества. В семье царила атмосфера служения чему–то высокому и прекрасному. Там не было изматывающих ссор и непонимания. Родители Б.Пастернака были художественно одаренными людьми. Мать обладала абсолютным музыкальным слухом и была замечательной пианисткой, карьерой и славой она пожертвовала ради семьи, а отец принадлежал к числе наиболее одаренных художников своего времени, он работал преподавателем Московского Училища живописи, ваяния и зодчества. Квартиру Пастернаков посещали известные, знаменитые и гениальные люди: Л.Толстой, Серов, Скрябин и др. В квартире Пастернаков импровизировались небольшие домашние концерты, участие в которых принимали Скрябин и Рахманинов. Борис Пастернак называл началом своего сознательного детства ночное пробуждение от звуков фортепианного трио Чайковского, которое играли для Л.Н.Толстого. Другим толчком для внутреннего роста Б.Пастернака послужили звуки скрябинской «Поэмы экстаза», случайно услышанные Пастернаком в лесу. После этого случая Б.Пастернак стал мечтать о композиторской деятельности.
Учась в классической гимназии (которую закончил в 1908 году с золотой медалью), Пастернак параллельно прошел предметы композиторского факультета консерватории и готовился сдавать экстерном. Первые сочиненные им музыкальные произведения похвалил сам Скрябин. Но вдруг случилось невероятное: в 1909 году, на удивление всей семьи, Б.Пастернак решительно отказывается от карьеры композитора. В отличие от матери, он не обладал абсолютным музыкальным слухом. И именно отсутствие абсолютного музыкального слуха, ощущаемое как комплекс неполноценности, заставило Пастернака отказаться от мечты стать композитором. И все же в поступке Пастернака кроется загадка, поскольку тому же Скрябину, или, скажем, Чайковскому присущий Пастернаку недостаток (отсутствие абсолютного музыкального слуха) не помешал стать музыкальными гениями. Б.Пастернак же попробовать перешагнуть через этот недостаток не решился. Очевидно, Провидение, если оно существует, готовило Б.Пастернака к иной сфере деятельности.
В юности Б.Пастернак испытал еще одно сильное увлечение – увлечение философией. Поступив в 1908 году на юридический факультет Московского университета, он уже в 1909 году переводится на философское отделение историко–филологического факультета. «Философией я занимался с основательным увлечением, предполагая где–то в ее близости зачатки будущего приложения к делу», – писал Пастернак.
К 1912 году мать скопила денег и предложила сыну поехать за границу. Пастернак выбрал немецкий городок Марбург, где в те годы процветала знаменитая философская школа, во главе которой стоял Герман Коген. Б.Пастернак поехал на летний семестр. Его занятия протекали настолько успешно, что Коген предложил Пастернаку остаться в Марбурге с перспективой получить доцентуру в Германии.
Но в ход событий снова вмешался его величество Случай. Как раз в это время, будучи проездом из Бельгии в Берлин, в гости к Пастернаку заехали сестры Высоцкие. В старшую из них – Иду – Пастернак был влюблен с четырнадцати лет. Состоялось решительное объяснение. Вот как описывает его и последовавшее за этим развитие событий сам поэт: «Утром, войдя в гостиницу, я столкнулся с младшей из сестер в коридоре. Взглянув на меня и что–то сообразив, она не здороваясь отступила назад и заперлась у себя в номере. Я прошел к старшей и, страшно волнуясь, сказал, что дальше так продолжаться не может и я прошу ее решить мою судьбу. Нового в этом, кроме одной настоятельности, ничего не было. Она поднялась со стула, пятясь назад перед явностью моего волнения, которое как бы наступало на нее. Вдруг у стены она вспомнила, что есть на свете способ прекратить все это разом, и – отказала мне. Вскоре в коридоре поднялся шум. Это поволокли сундук из соседнего номера. Затем постучались к нам. Я быстро привел себя в порядок. Пора было отправляться на вокзал. До него было пять минут ходу.
Там уменье прощаться совсем оставило меня. Лишь только я понял, что простился с одною младшей, со старшей же еще и не начинал, у перрона вырос плавно движущийся курьерский из Франкфурта. Почти в том же движеньи, быстро приняв пассажиров, он быстро взял с места. Я побежал вдоль поезда и у конца перрона, разбежавшись, вскочил на вагонную ступеньку. Тяжелая дверца не была захлопнута. Разъяренный кондуктор преградил мне дорогу, в то же время держа меня за плечо, чтобы я, чего доброго, не вздумал жертвовать жизнью, устыдившись его резонов. Изнутри на площадку выбежали мои путешественницы. Кондуктору стали совать кредитки мне в избавленье и на покупку билета. Он смилостивился, я прошел за сестрами в вагон. Мы мчались в Берлин. Сказочный праздник, едва не прервавшийся, продолжался, удесятеренный бешенством движенья и блаженной головной болью от всего только что испытанного.
Я вспрыгнул на ходу только для того, чтобы проститься, и снова забыл об этом, и опять вспомнил, когда было уже поздно. Не успел я опомниться, как прошел день, настал вечер и, прижав нас к земле, на нас надвинулся гулко дышащий навес берлинского дебаркадера. Сестер должны были встретить. Было нежелательно, чтобы при моих расстроенных чувствах их увидели вместе со мною. Меня убедили, что прощанье наше состоялось и только я его не заметил. Я потонул в толпе, сжатой газообразными гулами вокзала.
Была ночь, моросил скверный дождик. До Берлина мне не было никакого дела. Ближайший поезд в нужном мне направленьи отходил поутру. Я свободно мог бы дождаться его на вокзале. Но мне невозможно было оставаться на людях. Лицо мое подергивала судорога, к глазам поминутно подступали слезы. Моя жажда последнего, до конца опустошающего прощанья осталась неутоленной. Она была подобна потребности в большой каденции, расшатывающей больную музыку до корня, с тем чтобы вдруг удалить ее всю одним рывком последнего аккорда. Но в этом облегченьи мне было отказано.
Была ночь, моросил скверный дождик. На привокзальном асфальте было так же дымно, как на дебаркадере, где мячом в веревочной сетке пучилось в железе стекло шатра. Перецокиванье улиц походило на углекислые взрывы. Все было затянуто тихим броженьем дождя. По непредвиденности оказии я был в чем вышел из дому, то есть без пальто, без вещей, без документов. Из номеров меня выпроваживали с одного взгляда, вежливо отговариваясь их переполненностью. Нашлось наконец место, где легкость моего хода не составила препятствий. Это были номера последнего разбора. Оставшись один в комнате, я сел боком на стул, стоявший у окна. Рядом был столик. Я уронил на него голову.
Зачем я так подробно обозначаю свою позу? Потому, что я пробыл в ней всю ночь. Изредка, точно от чьего–то прикосновенья, я подымал голову и что–то делал со стеной, широко уходившей вкось от меня под темный потолок. Я, как саженью, промерял ее снизу своей неглядящей пристальностью. Тогда рыданья возобновлялись. Я вновь падал лицом на руки…»
Мы не случайно так подробно остановились на этом факте из биографии Б.Пастернака, поскольку он очень важен. «Тот удар – исток всего», – так написал поэт в стихотворении «Зимняя ночь». Ему же (то есть Пастернаку) принадлежат слова: «Всякая любовь есть переход в новую веру». Объяснение с Высоцкой и ее отказ имели то значение для Пастернака, что они заставили его порвать с философией и выбрать путь поэта. То есть прежняя вера – философия – сменилась новой верой – поэзией.




                  СТРАНИЦЫ  БИОГРАФИИ

До революции Б.Пастернаком были опубликованы два сборника стихов – «Близнец в тучах» (1913) и «Поверх барьеров» (1916). Но известность ему принесли не они, а вышедшая из печати в 1922 году книга стихотворений «Сестра моя – жизнь» и повесть «Детство Люверс», восторженно встреченные не только читателями, но и критиками всех направлений и групп. Среди отозвавшихся были О.Мандельштам, М.Кузьмин, М.Цветаева, В.Брюсов, Н.Асеев и др. Как покажет время, именно в повести «Детство Люверс» берет начало будущий роман «Доктор Живаго»: и в детстве, и в характере Жени Люверс предчувствуется судьба и характер Лары.
Вскоре после революции страну покинули родители и сестра поэта. Пастернак остался в России. В 1922 году он выехал в Германию, пробыл там около года. Эмиграции он сторонился, предпочитая встречаться с теми из писателей, которые собирались вернуться в Россию. Берлин, где жили тогда многие из русских эмигрантов, он в одном из писем назвал «ненужным мне», «бесчувственным городом».
Но именно в Берлине вышел очередной – четвертый по счету сборник стихотворений Б.Пастернака – «Темы и вариации».
В двадцатые годы, кроме лирических стихотворений, Пастернаком был написан также ряд поэм. К их числу относятся поэма «Высокая болезнь», «Девятьсот пятый год», «Лейтенандт Шмидт», роман в стихах «Спекторский».
В 1932 году выходит новая книга его стихов – «Второе рождение».
В начале тридцатых годов Б.Пастернак – признанный советский поэт. И не случайно его на I съезде советских писателей избирают в Правление Союза. На самом же съезде шла оживленная дискуссия о том, за кем – Маяковским или Пастернаком – должна следовать советская поэзия. На съезде, кроме того, с Пастернаком произошел один трагикомический эпизод, описанный в воспоминаниях А.Гладкова.
«Во время одного из заседаний делегатов пришла приветствовать группа метростроевцев. Среди них были девушки в резиновых комбинезонах – своей производственной одежде. Одна из них держала на плече какой–то тяжелый металлический инструмент. Она стала как раз рядом с сидевшим в президиуме Б.Пастернаком. Он вскочил и стал отнимать у нее этот инструмент. Девушка не отдала. Инструмент на плече – это был рассчитанный театральный эффект. Пастернак, не понимая этого, хотел облегчить ее ношу. Наблюдая эту борьбу, зал засмеялся. Пастернак смутился».
«Высокий комизм происшествия заключается в том, – продолжает А.Гладков, – что тяжелый инструмент на плече у метростроевки лежал не по необходимости, а, так сказать, во имя некоего обрядя – надуманного и тем самым фальшивого. Он в данном случае был трудовой эмблемой, а Борис Леонидович этого не заметил, а увидел лишь хрупкую женщину, с усилием держащую какую–то неуклюжую металлическую штуку. Над ним хохотали, сконфуженно улыбался он сам, поняв наконец свою оплошность, но по–настоящему смеяться следовало над организаторами этого лжетеатрального приветствия».
Этот эпизод вполне объясняет всю дальнейшую судьбу Пастернака: и то, почему спор, развернутый на съезде – за кем должна следовать советская поэзия, за Маяковским или Пастернаком, – должен был закончиться не в пользу последнего, и то, почему вскоре стихи Пастернака стали называть «клеветническими», а сам он оказался на грани душевного заболевания.
В 1958 году Пастернак рассказывал некоей Масленниковой: «В начале тридцатых годов было такое движение среди писателей – стали ездить по колхозам собирать материалы для книг о новой деревне. Я хотел быть со всеми и тоже отправился в такую поездку с мыслью написать книгу.
То, что я там увидел, нельзя выразить никакими словами. Это было такое нечеловеческое, невообразимое горе, такое страшное бедствие, что оно становилось как бы абстрактным, не укладывалось в границы сознания. Я заболел. Целый год не мог спать».
Недавно появилось свидетельство близости поэта к роковой черте, к гибели. Как правило, после обвинений в «клевете на советский народ», двурушничестве следовал арест, суд и расправа. Но поэт остался жив.
Что тогда сохранило жизнь Пастернаку? Трудно сказать. Известно только, что в 1955 году молодой прокурор Р., занимавшийся делом о реабилитации Мейерхольда, был поражен, узнав, что Пастернак на свободе и не арестовывался: по материалам «дела», лежавшего перед ним, он проходил соучастником некоей вымышленной дивесионной организации работников искусства, за создание которой погибли Мейерхольд и Бабель.
Существует несколько версий  «чудесного» спасения Пастернака в годы сталинщины. Гуляла фраза, якобы принадлежавшая самому Сталину, который распорядился относительно Пастернака: «Не трогайте этого юродивого».
Некоторые свидетельствуют, что Пастернака спасла ода вождю всех народов, опубликованная в новогоднем номере «Известий» за 1936 год. Все–таки это было первое стихотворение в русскоязычной поэзии, прославляющее Сталина. Поэт так славословил вождя:
А в те же дни на расстоянье,
За древней каменной стеной,
Живет не человек – деянье,
Поступок ростом в шар земной.

Судьба дала ему уделом
Предшествующего пробел:
Он – то, что снилось самым смелым,
Но до него никто не смел.

В собранье сказок и реликвий,
Кремлем плывущих над Москвой,
Столетья так к нему привыкли,
Как к бою башни часовой.

Двоюродная сестра Пастернака (Фрейденберг) считала, что Бориса Леонидовича уберегли старые пастернаковские знакомства: «После революции оказалось, что… члены Совета комиссаров, члены ЦК партии, виднейшие старые большевики, занимавшие самые высокие посты в СССР, когда–то посещали салон отца Пастернака.
Думается, последняя версия, хотя и имеет под собой реальную почву, не очень убедительна: в то время по этапу уходили и члены ЦК, и старейшие большевики, и наркомы… Может быть, Пастернака спасла случайность, как она спасла некоторых его современников? Но если это так, мы должны быть благодарны этой случайности.

Что касается поэзии Б.Пастернака, то она после «Второго рождения» испытала пору затяжного кризиса. Творческая работа переместилась в прозу (во многом потом утраченную) и в область перевода. Пастернак осуществляет переводы с английского, французского, немецкого, испанского, грузинского и многих других языков. Наибольший интерес и значение представляют его переводы трагедий Шекспира: «Гамлета», «Ромео и Джульетты», «Отелло», «Короля Лира» и др.
Поэтический кризис был преодолен Пастернаком уже перед самой войной и в ходе ее, когда начала разворачиваться поздняя лирика Пастернака, набравшая силу в конце сороковых и в пятидесятые годы.
К числу самых значительных созданий Пастернака этих лет можно отнести книгу стихотворений «На ранних поездах» (1943), стихотворения из романа «Доктор Живаго» и цикл стихов «Когда разгуляется» (1956–1959).
В 1946 году писателем был начат роман «Доктор Живаго», законченный спустя десять лет.
В том же 1946 году Пастернака впервые выдвигают на Нобелевскую премию.
И, наконец, именно в 1946 году начались очередные гонения на писателя.
4 сентября  1946 года на заседании президиума правления Союза писателей СССР А.Фадеев обвинил Пастернака в отрыве от народа и непризнании «нашей идеологии».
17 сентября 1946 года на общемосковском собрании писателей в Доме ученых А.Фадеев повторил свою мысль, сказав, что «безыдейная и аполитичная поэзия Пастернака не может служить идеалом для наследников великой русской поэзии».
В марте 1947 года нападки на Пастернака в печати, заглохшие было зимой, возобновились с удвоенной силой. 15 марта 1947 года «Литературная газета» напечатала грубый фельетон Я.Сашина «Запущенный сад», высмеивающий стихи Пастернака, а 21 марта 1947 года в газете «Культура и жизнь» появилась статья А.Суркова «О поэзии Пастернака» с такими определениями его творческого кредо: «реакционное отсталое мировоззрение», «живет в разладе с новой действительностью», «прямая клевета» и, наконец, «советская литература не может мириться с его поэзией».
В результате этих проработок Пастернака перестают печатать. Последняя его прижизненная книга была издана и уничтожена (тираж пущен в макулатуру) в 1948 году.
В 1949 году судьба уготовила писателю еще один тяжелый удар – за близость к нему была арестована Ольга Всеволодовна Ивинская, женщина, сыгравшая большую роль в жизни Бориса Леонидовича и ставшая прототипом главной героини самого значительного произведения Пастернака в прозе.
В 1952 году Пастернак перенес тяжелый инфаркт миокарда и чудом остался жив. «Я остался жив, – писал Пастернак, – Когда это случилось, и меня отвезли, и я пять вечерних часов пролежал сначала в приемном покое, а потом ночь в коридоре обыкновенной громадной и переполненной городской
больницы, то в промежутках между потерею сознания и приступами тошноты и рвоты меня охватывало такое спокойствие и блаженство!.. В минуту, которая казалась последнею в жизни, больше, чем когда–либо до нее, хотелось говорить с Богом, славословить видимое, ловить и запечатлевать его. «Господи, – шептал я, – благодарю Тебя за то, что ты кладешь краски так густо и сделал жизнь и смерть такими, что Твой язык – величественность и музыка, что Ты сделал меня художником, что творчество – Твоя школа, что всю жизнь Ты готовил меня к этой ночи! И я ликовал и плакал от счастья». Эти же мысли переданы поэтом в стихотворении «В больнице»:

Стояли, как перед витриной,
Почти запрудив тротуар.
Носилки втолкнули в машину,
В кабину вскочил санитар.

И скорая помощь, минуя
Панели, подъезды, зевак,
Сумятицу улиц ночную,
Нырнула огнями во мрак.

Милиция, улицы, лица
Мелькали в свету фонаря.
Покачивалась фельдшерица
Со склянкою нашатыря.

Шел дождь, и в приемном покое
Уныло шумел водосток,
Меж тем как строка за строкою
Марали опросный листок.

Его положили у входа.
Все в корпусе было полно.
Разило парами иода,
И с улицы дуло в окно.

Окно обнимало квадратом
Часть сада и неба клочок.
К палатам, полам и халатам
Присматривался новичок.

Как вдруг из расспросов сиделки,
Покачивавшей головой,
Он понял, что из переделки
Едва ли он выйдет живой.

Тогда он взглянул благодарно
В окно, за которым стена
Была точно искрой пожарной
Из города озарена.

Там в зареве рдела застава,
И, в отсвете города, клен
Отвешивал веткой корявой
Больному прощальный поклон.

«О господи, как совершенны
Дела твои, – думал больной, –
Постели, и люди, и стены,
Ночь смерти и город ночной.

Я принял снотворного дозу
И плачу, платок теребя,
О Боже, волнения слезы
Мешают мне видеть тебя.

Мне сладко при свете неярком,
Чуть падающем на кровать,
Себя и свой жребий подарком
Бесценным твоим сознавать.

Кончаясь в больничной постели,
Я чувствую рук твоих жар.
Ты держишь меня, как изделье,
И прячешь, как перстень, в футляр.

Преодолеть болезнь и продолжать жизнь, ощущая вновь ее значительность, помогла Пастернаку напряженная творческая работа. Он пишет последний свой цикл стихов «Когда разгуляется», трудится  над «Доктором Живаго», много переводит.
В 1955 году, как мы уже говорили, роман «Доктор Живаго» был закончен, но редакция журнала «Новый мир», куда была отправлена рукопись, отвергла ее, увидев в романе искаженное изображение революции и места, занятого по отношению к революции интеллигенцией. Тем временем роман был напечатан в Италии (в ноябре 1957 года). А к концу 1958 года был издан на всех европейских языках…
С 1946 года Нобелевский комитет 6 раз рассматривал кандидатуру Пастернака, выдвигавшуюся на получение премии. В седьмой раз, осенью 1958 года, она была ему присуждена «за выдающиеся заслуги в современной лирической поэзии и на традиционном поприще великой русской прозы».
Получив телеграмму от секретаря Нобелевского комитета, Пастернак ответил ему (23 октября 1958 года): «Бесконечно благодарен, тронут, горд, удивлен, смущен. Пастернак». Его поздравляли соседи – Ивановы, Чуковские, приходили телеграммы, осаждали корреспонденты. Казалось, все невзгоды и притеснения с изданием романа, вызовы в ЦК и Союз писателей позади, Нобелевская премия – это полная и абсолютная победа и признание, честь, оказанная всей русской литературе.
Но на следующее утро внезапно пришел К.Федин, который потребовал от Пастернака немедленного, демонстративного отказа от премии, угрожая при этом завтрашней травлей в газетах. Пастернак ответил, что ничто не заставит его отказаться от оказанной ему чести.
Пастернак в эти дни, не меняя обычного ритма, продолжал работать, был светел, не читал газет, говорил, что за честь быть нобелевским лауреатом готов принять любые лишения.
Гордая и независимая позиция помогала Пастернаку в течение первой недели выдерживать все оскорбления и угрозы. Он беспокоился, нет ли каких–нибудь неприятностей у близких. В западной прессе тем временем всколыхнулась волна поддержки в защиту Пастернака.
Но все это перестало его интересовать 29 октября, когда, приехав в Москву и поговорив по телефону с О.В.Ивинской, он пошел на телеграф и отправил телеграмму в Стокгольм: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от нее отказаться, не примите за оскорбление мой добровольный отказ». Другая телеграмма была послана в ЦК: «Верните Ивинской работу, я отказался от премии».
Но эта жертва уже никому была не нужна. Она ничем не облегчила его положения. Кампания травли продолжала набирать силу.
Одна прославленная писательница прислала письмо 68–летнему Пастернаку: «Пулю бы загнать в затылок предателя. Я женщина, много видевшая горя, незлая, но за такое предательство рука бы не дрогнула».
Каково было поэту читать такое! Но смотрите, что он ответил этому Жданову в юбке: «Благодарю Вас за искренность… Меня переделали годы сталинских ужасов, о которых я догадывался еще до их разоблачения… Вы моложе меня и доживете до времени, когда на все происшедшее посмотрят по–другому… Я Вам пишу, чтобы Вам не показалось, что я уклоняюсь от ответа. Б.Пастернак».
В феврале 1959 года в английской газете публикуется стихотворение «Нобелевская премия»:

Я пропал, как зверь в загоне.
Где–то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу ходу нет.
Темный лес и берег пруда, Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду.
Будь что будет – все равно.
Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.
Но и так, почти у гроба,
Верю я, придет пора –
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.

После опубликования этого стихотворения Пастернака вызвали к генпрокурору Руденко, где поэту было предъявлено обвинение в измене родине… «Шум погони» становился «все сильнее»… И страшнее всего было для художника настойчиво раздававшееся требование покинуть родную землю. «Для меня это невозможно, – решительно заявлял он. – Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне ее». Вся эта тяжелейшая история не могла не подкосить поэта, всегда отличавшегося завидным здоровьем.
Умер Б.Пастернак 30 мая 1960 года после тяжелой болезни – рака легких. Он предчувствовал свою смерть; умирал с полным сознанием неизлечимости болезни.
«Смерти нет, – писал Пастернак. – Смерть не по нашей части… Смерти не будет потому, что прежнее прошло. Это почти как: смерти не будет, потому что это уже видали, это старо и надоело, а теперь требуется новое, а новое есть жизнь вечная…»